18/06/2015
Наши дни!
Друзья, мы уже много рассказали Вам об истории нашего лечебного учреждения… А теперь о том, чем живет Первая Градская сегодня. Предлагаем Вам отрывок из интервью нашего Главврача – Алексея Викторовича Свет, данное им около полугода на одной из столичных радиостанций…
Алексей Викторович (о переменах в системе Здравоохранения):
… Изменения необходимы всегда, потому что изменения необходимы в работе врача, изменения необходимы в восприятии той информации, которую мы получаем. Без изменений нет прогресса. Если же мы говорим о том, что происходит не только в московском, а вообще в здравоохранении, то, наверное, это просто вызвано уже такой критической необходимостью просто изменить саму структуру.
… Да, нарыв нужно вскрывать, убедившись в том, что другие пути лечения этого нарыва невозможны. Вы знаете, я приехал сейчас сюда, у нас была довольно большая городская клинико-анатомическая конференция, которая проводится раз в несколько месяцев, проводит её лично Леонид Михайлович Печатников. И на ней всегда разбирается какой-то сложный случай, всегда разбираются тактика и стратегия врачей: что они сделали; что они не сделали; что они могли сделать, но не сделали; что они должны были сделать, потому что они просто учились в медицинском институте, но не сделали. Она проходит, как правило, достаточно динамично, достаточно бурно.
И каждый раз потом мы извлекаем для себя просто какие-то уроки, при том, что вопреки расхожему мнению, как нас часто называют наши оппоненты, «зарвавшиеся коррупционные чиновники от медицины»… Сейчас вообще такое время клише: «пятая колонна», «зарвавшиеся чиновники», я не знаю, «шестой элемент», «очевидное – невероятное». В общем, люди, которые там собираются, достаточно профессиональны. И как раз тот самый уровень профессионализма говорит и, в общем, доказывает то, что…
Понимаете, это началось не вчера. В своё время ещё, насколько я… Я сейчас не буду с точностью, в какой день 1992 году было принято решение об этапном и постепенном переходе от бюджетной модели медицины к страховой, когда, собственно говоря… Все, наверное, помнят. Я не знаю, помните ли вы, но я помню примерно тот день, когда в 1994 году я получил такую розовую бумажку - Страховой полис. Потом эта бумажка превратилась в такую небольшую зелёную карточку, которую, в общем, каждый из нас носит при себе. Вот этот полис (это те самые деньги, которые отчисляют налогоплательщики), который в ряде случаев, собственно говоря, по всей территории должен обеспечить нам медицинскую помощь.
Но кроме этого всегда была некая строка бюджета, которой дотировались учреждения здравоохранения. Бюджет, который выделялся на здравоохранение, претерпел некие изменения. И той же самой Государственной Думой принят закон «Об обязательном медицинском страховании».
Кроме того, очень важным моментом является то, что медицина переходит на одноканальное финансирование. У вас есть обязательное медицинское страхование, туда входят: лечение пациента, расходы на содержание зданий и сооружений (то есть то, где вы работаете), медикаменты, расходка, Фонд оплаты труда и оборудование стоимостью до 100 тысяч рублей. В ситуации с Москвой Департамент здравоохранения берёт на себя капитальные ремонты и закупку дорогостоящего оборудования. Вот в эти деньги мы должны уложить всё. И сегодняшние перемены были запланированы не сегодня, не два месяца назад, и не два года назад.
Сегодня мы добрались до той точки, когда просто дальше, скажем так, сдерживая ряд достаточно болезненных перемен, мы можем привести к тому, что рухнет вся система. Рухнет вся система, а взамен её мы не получим ничего. Медицинские учреждения с 2015 года будут иметь один канал финансирования – обязательное медицинское страхование.
И я смотрю по тому, что делаю я. Конечно, всегда две стороны, одна из которых деньги платит, а вторая, которая деньги получает, а между ними как раз находится пациент… Ну, потому что у пациента есть полис, который должен быть обеспечен денежными средствами, которые позволяют этому самому пациенту получить медицинскую услугу. Всегда, скажем так, учреждение, которое получает средства за медицинскую услугу, будет недовольным количеством средств, которое оно получает. Пациент всегда будет недоволен. Ну, так уж устроен человек. Но важно понять, чем он недоволен.
Понимаете, когда начинались действительно коренные изменения в московском здравоохранении… Я совершенно не стесняюсь того, что я полностью приветствую их. Потому что я пришёл 29 октября в 63-ю больницу главным врачом, до этого я заведовал отделением на Большой Пироговской улице. Я был, в общем, вполне себе неплохой практикующий врач. Знаете, у меня было ощущение, что я на машине времени переместился куда-то в далёкое прошлое, где действительно очень хорошо относились к больным: «Вы полежите, у вас всё пройдёт». А каждый день лежания для этих пациентов, с которыми практически ничего не делали… Понимаете, мы же сейчас всё время меж двух огней. «А-а-а! – говорят нам. – Вы не жалеете наших стариков, наших пенсионеров». «У-у-у! – говорят нам. – Вы хотите всех выписывать через два-три дня».
Да, мы хотим выписывать всех через два-три дня. Потому что на самом деле если ты пришёл и тебе сделали лапароскопическую холецистэктомию, удалили тебе через две дырочки жёлчный пузырь – через две дырочки, не надо ни шовчик класть, ничего… И ты через день можешь уйти. У меня была одна пациентка, её оперировали с утра. Ну, мне вообще тяжело, я кардиолог в хирургической больнице. Это, поверьте мне, испытание то ещё. Вот они её с утра оперировали, а вечером – всё, живот спокойный, температуры нет. Она говорит: «Можно, я к детям пойду?» Она ушла, её выписали. Понимаете, я за такую медицину.
И если люди хотят полежать в больнице и получить какую-нибудь помощь, то это немножко не ко мне и, наверное, немножко не к той команде, которая сейчас, в общем, представляет собою московскую медицину, если так можно выразиться. Опять-таки, я не буду говорить за всех, но я за интенсивное и по показаниям лечение в стационаре. Я за то, чтобы человек дальше на амбулаторном этапе получал какую-то адекватную помощь, но, чтобы не подменялось одно другим. Никто тебя не заставляет оперировать в поликлиниках, но не надо ложиться в больницу прокапаться.
Понимаете, это сейчас тоже. Все знают, что такое «прокапаться», как там несчастные бабушки. Мне эти бабушки… Я их очень люблю, и не надо меня делать убийцей бабушек, но они же говорили: «Не подходи ко мне, дочка», – говорили они врачу. Кормёжка хорошая, пенсия идёт. А это как раз те деньги, то обязательное медицинское страхование, которое могло бы помочь пациенту, которому нужна действительно экстренная помощь.
Я понимаю, что все эти перемены затевались «ради повышения качества и доступности медицинской помощи». Следовательно это затевается для того, чтобы медицина стала медициной, чтобы она была медициной для пациента. И это не лозунг, понимаете. И когда вы приходите… Я ещё раз говорю. Я кардиолог – мне проще. У меня есть сосудистый центр. Вот то, что Москва сделала за три года – к этому, в общем, действительно многие, скажем так, цивилизованные страны шли гораздо дольше. У нас не было времени. За три года построен сосудистый центр. Иными словами, это Центр лечения острого коронарного синдрома и инсульта.
Я когда с утра смотрю, что сделано за ночь, я больше всего на свете обращаю внимание на возраст пациента. «82 года, острый коронарный синдром: поставлен стенд в правую коронарную артерию». Всё, человеку поставлены скобочки, на следующий день ты ходишь по отделению, через 72 часа ты можешь идти на реабилитацию, если ты неосложнённый. 82 года, 84 года, 90 лет. Понимаете? Не говоря уже о людях продуктивного возраста. Это сейчас здесь, в Москве.
То есть, не дай бог, что-то случается в этом плане, то через 15-20 минут вы находитесь в том стационаре, где всё это есть. Вас не везут в первую попавшуюся больницу. Когда у меня в 63-й больнице была кардиология, мне привозили острый инфаркт. И я знал, что я могу ему, конечно, помочь. Ну, вот есть какое-то время, я сделаю тромболизис. Но открыть ему артерию мне нечем, я не смогу – и у меня молодой мужик будет инвалидом.
Послушайте, бабушка потратит те деньги, которые надо было потратить на вас, если, не дай бог, с вами что-то случится. Понимаете, полежать спокойно – есть в планах… Бабушки должны ходить в поликлиники. Если у бабушки есть обострение хронического заболевания, её, конечно, положат в больницу. Но прийти в больницу просто полежать, как вы говорите – это не задача медицины, это скорее задача социального сектора, который может повести себя так, что бабушка, может, и не захочет полежать.
В Москве работает, простите, сейчас 40 больниц. Даже по самым страшным каким-то прикидкам их остаётся 35 – крупных многопрофильных стационаров. Понимаете, когда мы говорим «больница», каждый из нас представляет себе… Вот у вас какие ассоциации при слове «больница»? Ну какие? У меня ассоциация с больницей: вот этот коридор с замечательным запахом, где пахнет обедом и пахнет, простите… И где лежат люди в коридорах. И лежат они в коридорах не потому, что им не могут помочь, а потому что: а) им не могут правильно помочь, нет возможностей; б) потому что люди приехали полежать. Это пожилые люди, к которым родственники приходят и говорят: «А что вы её выписываете? Пусть она у вас полежит».
И когда мы говорим (всё-таки XXI век) «ложиться полежать» – ни одна страна мира себе такого позволить не может. Ну не может! Нет на это денег. А вот для того чтобы дооснастить и реинтегрировать, что ли, медицинские силы на те крупные стационары, где всё это есть… Понимаете, не может быть больницы без хирургии. Вот не может. У меня 600-коечная больница в центре Москвы без хирургии, это никого не интересовало. И если у пациента случался острый аппендицит или, я не знаю, какая-нибудь киста яичника – это начиналась такая хабанера в 2 часа ночи с привлечением внешних специалистов.
…Я не могу отвечать за всех докторов Москвы. Я могу отвечать за себя, потому что я до сих пор себя считаю практикующим врачом, и я могу отвечать за своих коллег. Мы никогда не лечим через губу и для нас нет разницы, бабушка это или дедушка, или внучка бабушки или дедушки. Если это больной человек, если это пациент, то всё… И даже больше: мы делаем абсолютно не в рамках слов «бюджет», «финансирование» или ещё чего-то, понимаете. Мы-то ведь тоже понимаем, что медицина – это не ларёк, где: «Извините, больной, это вам дальше не полагается». У нас огромное количество ситуаций, когда как раз за счёт тех людей, которые не лягут покапаться, мы сможем спасти очень большое количество пациентов.
Мы сейчас коснёмся… Я нарочно мог бы этого не говорить, но я скажу, когда вы будете говорить о сокращениях. Поэтому эта ответственность каждый день со мной. Передо мной сейчас лежат два моих телефона, там звук отключён. Но я через 5 минут пойму, что творится с тремя тяжелобольными в одной из реанимаций, а в 9 часов сразу, скорее всего, я поговорю с дежурным по больнице. И поверьте, эта ответственность каждый день с нами. И со всеми нормальными, хорошими, правильными врачами она всегда. Просто надо дать хорошим врачам именно эту самую возможность полностью, что ли, выкладываться в этой ответственности.
Знаете, сейчас в ряде случаев просто ты можешь знать, что ты должен сделать, но не иметь возможности это сделать. Кроме того, если уж говорить начистоту, вы понимаете, что получается. Я вообще не кровожадный человек, но совершенно спокойно определённый процент людей с медицинскими дипломами и в белых халатах я бы уволил, и рука бы не дрогнула вообще. Понимаете, потому что эти люди, по большей части, убивают людей каждый день.
Мы желаем Алексею Викторовичу успехов и решимости в претворении задуманного в жизнь!
Первая Градская ©, 2015
